Баба Дуся

Сейчас она ослепла и навсегда кончились ее коврики, одеяла. А, главное, кончились куклы. Зиму мы обычно проводили в Перхушкове, на академических дачах. Напротив, через шоссе, стоит деревня Салослово (Окуджава, писавший роман в снятом на зиму доме рядом с нами, завершив его, поставил: «Салослово».) Евдокия и Иван Кулагины жили в деревне. Дед Ваня был такой рыжий, что академжены говорили про него, когда он был еще шустр и козье молоко носил по дачам: «Кола Брюньон, да и только. Ведь недаром французы при Наполеоне тут стояли».

Дуся же, или Евдокия Васильевна, была пришлой, держалась от соседей отчужденно и вздорно. Как все деревенские, она жаловалась на здоровье, на жизнь вообще и на сельмаг в частности. Но – и это уж было только ее свойство – многим она кичилась. Хвалилась, что ранее была молодой, имела успех, в войну оказывала стране какие-то услуги исключительной важности. Что родом была из Малых Вязем («Из пушкинских мест мы»). Что все там плели корзины, да так искусно, что племянник однажды сплел статую Ленина с кепкой, ее в город увезли, говорили – на выставку.

- Так что же, Дуся, это вождь – корзина?

- Не корзина, а мужчина.

Сама Дуся, по ее словам, плела сундуки для бани. Иван как в Москву поедет париться, так кто-нибудь в бане и уговорит продать сундучок, а Дуся сова давай плести.

- Я говорю: Ваня, ты человек или милиционер? Сколько можно?

Но ко времени нашего знакомства она от корзинного промысла отвыкла, а только вязала коврики. Круглые такие половички. В деревне кто только их не вязал из тряпья. А Дусины отличались. Пузатые и кривые, с неправильностью.

В неправильности был залог.

Коврики и вязаные тапочки все-таки немножко выручали; пенсии ей положено 6 (шесть!) рублей. Но Дусю поощрял на столько рубль, сколько внимание к ее созданиям. Удивление и похвала ласкали ее самолюбие, от чего она воспаряла. Стала создавать невероятности – коврики во всех техниках и самых невозможных форм. То вышьет неизвестным человечеству швом какого-то зайца с морковкой, абсолютно дурацкого, а то получалось полотно Мондриана, ей-богу. Коврики уже шились только для меня; между мною и ей завелась доверительная тайна. Параллели, перпендикуляры Дуся в общем презирала. Коврик, поселившийся у меня в доме под кличкой «Черный квадрат», имел абрис трапеции. Дуся разошлась, делала, что хотела. Вдруг к октябрьским вручила коврик черного сукна, по краям нашивки из лиловой ткани с какими-то курицами, в центре настрочена алая медуза о четырех конечностях.

- Это тебе от меня коврик про советскую власть, - и стыдливо потупясь, - я ведь комсомолка двадцатых годов…

- А в середине что?

- А звезда.

- Да почему же четыре конца?

- А ты попробуй с пятью из трикотажа вырезать, он знаешь как тянется.

Итак, коврики. Они имели объем, а зачем – это было известно только ей, Дусе. То на легкой подкладке коврик, а то внутри проложит ватку, байку, тряпье. И рамы коврики имели, будто картины: рамки из тесемки, из материи, или вышьет волнистый скелетик орнамента криво-косо.

А ее одеяла! Порой она тяготела к шедеврам гения, хотя какой гений знал адрес: Салослово, дом 13? Или же к созданиям безумца, хотя кто-кто, а Дуся уж точно была в здравом уме и твердой памяти. Но я сохраню оба варианта. Если когда-нибудь у «Кукарта» будет крыша над головой, обещаю устроить выставку всего, что сотворила моя подруга Дуся.

В молодости она была кокетлива, и когда я упросила ее сшить первую куклу, она нарядила ее по моде 30-х. в моде Дуся кое-что понимала: какой длины платье да какой вышины ботинки. И часики вышила красной ниткой на пухлом белом запястье!

Так начинались ее куклы. Больше она не отнекивалась, не упиралась. Шила их множество.

Поразительно, что в куклах не было единого ремесленного приема. Всякий раз заново делались рот, глаза, ноги. Вдруг выстрочит большие кисти рук с растопыренными клешнями, или же руки просто обрубки. Сидит у окошка, вышивает реснички густо-густо. А то ткнет дважды черным карандашом в белое тряпичное лицо, кукла и смотрит. Но, Господи, какая же в них исходила первобытная мощь, в этих куклах! Куклу нелепого вида с ликом диким и отрешенным мы подарили Питеру Шуману в первый его приезд в Москву. Сказали – делала деревенская бабушка, старушка, но про кукол ничего не знает, шьет без уменья.

Шуман куклу поцеловал. Сказал: «Эта женщина о куклах знает все».

Еще ранее про нее упомянули в «ДИ». После того жизнь ее стала ожиданием чудесных перемен. По ночам снилась огромная пенсия, рублей в тридцать, а то и пятьдесят восемь. Она раздражалась, если я исчезала в командировки, требовала частых встреч. Как-то доковыляла до дачи, что мы снимали, - а меня нет. Она написала записку увечными буквицами: «ира вчом Дело» и, отказавшись от чая, удалилась, бросив на прощанье моим домочадцам:

- Чао!

Чао, бамбино! Телевизор работал у Кулагиных исправно, информируя их опрятную горницу о жизнях далеких и прелестных. Дуся шила лошадок, на них сидели кургузые наездницы в коротеньких юбках. Видение телевизионного цирка коснулось ее очей.

И вот она ждала – что-то случится?

А ничего не случилось. Правда, под занавес ее жизнь вдруг исполнилась дрожью и неверным светом творчества, но я никогда не узнала, как она приняла свое артистическое избранничество, о котором она догадывалась смутно и, ссорясь с Ваней, говорила, что он ей неровня, больно прост и неинтеллигентен.

Если вам доведется посмотреть «Русскую соль» в постановке Сергея Ефремова (Киев), там увидите кукол Дуси. Народное гуляние на ширме: бабы, торгующие пирогами, цыганка тащит выводок цыганят. Паяц бредет на ходулях, а медведя ведут на цепочке.

Заказали ей кукол для ансамбля Покровского. Она нашила людей, зверей. Кукла-мужик оказалась копией усатого Д. Покровского, а Дуся его никогда не видела, копия вышла по наитию. Еще для ансамбля она сшила маски. Новацкий чуть в обморок не упал:

- Да это же халтура!

А маски со сцены смотрелись, да еще как. Между тем в традиции Салослово и Малых Вязем маски не значились, и Дуся про них ничего не знала. Опять наитие?

Однажды мы с ней пошли на большой риск. Я приступила к ней с куклами вертепа. Сначала Дусин гонор завел свою пластинку про героическую юность – с антиклерикальным акцентом, потом я сказала: «Ну, конечно, где же тебе знать про Рождество».

- Это я-то не знаю? Да я тебе сейчас спою, что я, дура что ли какая!

Вертепа же она действительно сроду не видывала, и я написала ей эскизы. Скромненько так и доходчиво, но что же она сшила!

Солдаты Ирода получились красноармейцами, сам Ирод – просто разбойником, а Иосиф смахивал на священника из соседнего села, где была церковь, которую Дуся не посещала. Деревенская баба с косой и в белом крапчатом платье была Смерть Ирода.

- Ты что долго не приходишь за куклами? Мне и деньги нужны сено покупать, да я извелась: зачем мне смерть в доме? Уноси скорее.

Вертепных комплектов сшила она четыре. Назарити к ним сделал театрики деревенского типа. Один нынче живет в Шумановом музее, в штате Вермонт.

Дуся, родная душа. Продукт разрушенной крестьянской цивилизации, ты не знала ни канонов, ни традиций. Я кожей чувствовала трепет твоих творений, а твое творчество металось, как дикая природа, ищущая формы воплощения и редко в нее попадая. Я могла бы сказать: «Дуся, твои лошадки покорили самого Габриадзе» или – «Твое одеяло, помнишь, такое шелковое, - это шедевр оптического искусства, как сказал Невлер».

Только это ничего не значит для тебя. Видишь ли, нам с тобой достались разные планеты, так и живем, изредка встречаясь в бесхозном космосе.

В твоем случае мне открылись бездны подсознания. Подсознание, как подполье. Вижу с пронзительной ясностью, как ты лезешь в подпол за свеклой, а я стою у края, заглядывая в сырую темноту.

Впрочем, ты велела мне держать над темнотою лампочку.

Прости меня, Дуся, а за что – не знаю.

 

Ирина Даниэль

Всадница
Всадница
Коврики Бабы Дуси
Коврики Бабы Дуси
"Аленький цветочек" коврики Бабы Дуси
"Аленький цветочек" коврики Бабы Дуси