ДИ-70

И.П. Уварова

"В начале семидесятых, этого "железобетонного десятилетия", времени бесконечных торжественных собра­ний с выносом знамен и сатанинскими хоралами, времени удушения правозащитного движения и расцвета гипноти­ческого фигурного катания на телевидении" — так марки­рует память шестидесятнику бытие государства в седьмое десятилетие от начала века.

Этот шестидесятник гнушается телевизора и хо­ралов и ни при каких обстоятельствах не принимает участия в выносе знамен. Шестидесятники создали своеобразную культурную нишу в теле "железобетонного десятилетия" — слова Василия Аксенова, ярчайшей личности своего поко­ления. Это дети безвременья и начала перемен, когда их отцы выходили из сталинских лагерей, а сыновья получи­ли сильнейший ожог от слабого обогрева Оттепели. От Оттепели начинается великий опыт самоопределения лич­ности, отказавшейся существовать на правах мелкой дета­ли государственного механизма. Интеллигент этого тол­ка, появившийся на сцене отечественной истории в начале 1960-х, ставил себя перед необходимостью ответить на воп­рос: "Кто я?" — и получал ответ: "Кто мы". Общность ("мы") стремительно формировалась, такое ускоренное обретение своего лица побуждало увидеть со стороны свой собственный облик на фоне обновленной картины мира. Естественно, новый человек, в первую очередь, был гражданином, но его жизнь, озаренная высокими идеалами, должна была координироваться все-таки в конкретном пространстве. И если встал вопрос, хотя б и смутно обозначенный, о сре­де своего обитания, это было уже событием совершенно исключительным, поскольку так исторически сложилось, что мир материи у нас с повышенной агрессивностью про­тивостоял миру духовному. Проявления материи и инте­рес к материальному началу жизни отождествлялись с мещанством, конформизмом и попросту продажностью. Нет ничего удивительного в том, что именно этот человек имел свою периодику: журналы "Новый мир", "Юность" и "Театр". Именно там в той или иной степени находили отзвук высо­кие порывы души, освещались темы социальные и этичес­кие. 

Удивительно другое: в когорту СВОИХ журналов попал журнал "Декоративное искусство СССР', в шапке которого значилось, что он посвящен современной практике, теории и истории монументального и декоративного искусства, худо­жественной промышленности и народного творчества, ху­дожественного проектирования и дизайна. Очевидно, что такое издание имело ведомственный адрес, профессиональ­ный профиль, подобный журналам но хлопководству или стоматологии, а читать его, естественно, должны создатели патриотических памятников и фарфоровой посуды.

Однако случилось другое: постепенно, а к 1970-м годам вполне уверенно, он стал журналом общественным (хотя и элитарным) и был инкорпорирован в состав изда­ний, где владычествовал "Новый мир".

Феномен журнала "ДЕКОРАТИВНОЕ ИСКУС­СТВО СССР" остается загадкой и по сию пору. Популяр­ность его была огромна, расцвет популярности пришел­ся на 1970-е годы.

Громоздкое название не прижилось в разговор­ной речи — а говорили о нем много. Журнал называли неофициальным образом "ДИ", произносили "ДЭИ" (с уда­рением на "И"), и так его называли не только в разгово­рах, но и на уровне официальных обсуждений.

В русской культуре лидирующее место всегда было отведено слову, да и театр ценился, в первую оче­редь, как кафедра, с которой следовало вещать миру, и потому приравнивался к слову. На шкале подобных цен­ностей никак не обозначалось место для художественного оформительства, для украшательства, форме не было от­ведено почтенного места. Форма не может поведать миру о ценностях гражданского свойства, она не создается для того, чтоб говорить правду, по возможности суровую — что было критерием от Оттепели до Перестройки.

Тем не менее случилось так, что он оказался вос­требован, так сказать, духовной элитой.

Вообще у журнала была обширная подписка. Чис­ло читателей росло. Журнал хвалили и ругали, восхищались и критиковали (нужно ли говорить, что точки зрения на мате­риал интересный и тот, что интереса не представлял, у ин­теллигенции и руководителей культурой не совпадали?)

Но случалось и так, что выходил номер, в кото­ром было "нечего читать", тексты тусклые, фотографии невыразительные, постоянные читатели законно раздра­жались, дело шло к разочарованию в "ДИ". И все-таки в следующем месяце приходил следующий номер, стоило ждать, стоило не терять надежду.

Надежды имели шанс оправдаться. Могла по­явиться публикация С.О.Хан-Магомедова — о забытом проекте вхутемасовца Крутикова "Летающий город", (про­ект, столь созвучный мечтам двадцатых годов о нашем свет­лом и даже межпланетном будущем, оно завтра же про­изойдет на космической жилплощади).

К.Рудницкий сообщал о найденных им "фото­стеклах" — так был зафиксирован "Маскарад" Мейерхоль­да — Головина (по головотяпству, когда уничтожили Мас­тера, стекла забыли уничтожить).

Н.А.Дмитриева писала умно и тонко о восприя­тии искусства.

Е.Рашковский рассматривал предметный мир глазами историка — историку открывались совсем иные грани вещей, чем нам, грешным.

В номере журнала, который был полностью по­священ книге, особую ценность и по сей день представля­ет текст С. Аверинцева "Слово и книга". Перу того же авто­ра принадлежит статья о меняющимся образе античности и текст "Память и время". Эти материалы открывали пе­ред журналом дальние перспективы культуры.

Автором нескольких оригинальных текстов в но­мерах "ДИ" стал Л.Н.Гумилев (в ту пору имя одиозное и в прессе непопулярное).

Наконец, для "ДИ" писал Ю.М.Лотман.

Я не упоминаю других авторов, не менее достой­ных. Но Лотман, но Аверинцев, мыслители, столь значи­мые в процессе формирования культуры, в 1970-е годы иг­рали еще и особую роль, их имена имели чисто знаковый характер. Такие знаки высоко поднимали престиж "ДИ" и обеспечивали ему блестящую репутацию.

Более того, сегодня, когда журнала уже не суще­ствует*, его былая слава осталась, оберегая память о нем, но, разумеется, воспоминания стали ностальгически сен­тиментальны и даже по-своему "стерильны".

Подшивки журнала ценятся в библиотеках, лежат в научных отделах периферийных музеев, к ним относятся как к исключительно авторитетному источнику, к коему мож­но обращаться, когда необходима справка о фарфоре Гард­нера, о семантике первой вещи, об интерьере эпохи модерн, а также можно узнать рецепт золота, изобретенный алхими­ками в Средние века (в свое время идеологи, надзирающие над журналом, были особо огорчены оглашением состава).

Но если вы скажете хранителю добрых воспоми­наний о "ДИ", что половина номера, если не более, обычно принадлежала материалам "государственным", весьма тща­тельно обслуживающим советскую идеологию, от которой интеллигенция 1970-х отгораживалась, хранитель добрых воспоминаний, скорее всего, будет искренне удивлен.

А между тем, именно на примере "ДИ" наиболее наглядно видна "самосогласованность" частей нашей куль­туры — 1970-х, составлявшх единое целое.

С одной стороны, то был орган Союза художников СССР, организации идеологически "безупречной" с пози­ций партийной идеологии, зорко охранявшей интересы со­ветской государственности. (Да, собственно, все творче­ские союзы в ту пору были правовернее папы римского.)

Издавало журнал издательство "Советский ху­дожник", о ту пору отличавшееся повышенной идеологи­ческой выдержанностью. Как раз при издательстве "Совет­ский художник" находился цензор, гроза редакции и бедствие редакторов отделов, то есть нас. К слову сказать, именно "Со­ветский художник" выпускал и другой журнал "Творчество", занимающийся "серьезными" дисциплинами — живописью, графикой, скульптурой. Однако сложилось так, что положе­ние "ДИ" оказалось иным, но об этом далее. (Забегая вперед, вижу на месте "Советского художника" постперестроечное издательство "Галарт", позабывшее о цензуре и выпускаю­щее книги художников, имена которых в этих стенах преж­де нельзя было произносить, по крайней мере вслух.)

Кроме того, что каждый номер журнала проходил фильтры издательской бдительности, выйдя из типогра­фии, он попадал на строгое судилище Секретариата Союза художников СССР и — что самое серьезное — в руки так называемого "читателя". Дело в том, что у "ДИ" был свой собственный "читатель". Обсуждая материалы, редактор говорил: "А что скажет наш ЧИТАТЕЛЬ?" Это означало: речь идет отнюдь не о том интеллигентном читателе, о ко­тором я пишу здесь. Речь шла о некоем лице в аппарате ЦК КПСС, которое было ответственно за идеологическую выдержанность журнала.

Учитывая такую усиленную "оптику", направлен­ную хотя бы на это издание, следует задуматься, почему все-таки так или иначе в журнале появлялись тексты, пря­мого и непосредственного отношения к направленности журнала не имеющие. И если в "ДИ" мог появиться хотя бы материал по Международному симпозиуму на тему бес­сознательного — объяснить это браком в оптике надзора уже нельзя. То ли культура все же отвоевывала себе пядь за пядью новые пространства, и тогда надзирающие инстан­ции пятясь шли на некоторые уступки. То ли где-то, в не­досягаемых нашему пониманию верхах, происходила не­внятная либерализация (или "культурализация"). Во всяком случае, в 1970-х система еще держала обе части це­лого в некоем относительном равновесии.

Однако самосогласованность половин включала в себя почти непременную оппозиционность, фигуру про­тивостояния. Насколько интеллигенция действительно добилась свободы мысли и ее выражения и насколько вла­стные структуры времен Оттепели раздвинули загородку загона, где в сталинские времена пребывала свобода — это еще предстоит исследовать.

Итак: ежемесячный журнал "Декоративное искус­ство СССР" был предназначен художнику-прикладнику, работающему в сфере монументальной пропаганды, далее — в сфере прикладного творчества, легкой промышленности (фарфор, стекло, роспись, художественно оформленный тек­стиль). Для художника, работающего при промыслах, — кое-что о народных традициях. Предполагалось немного исто­рии — для общего развития, после появились умеренные дозы сценографии, а также ограниченное место, отводимое теории и скупым сведениям о дизайне, и даже (что было большой новацией) кое-что о практике дизайнеров Запада.

Но более всего уделялось места в первой половине журнала всемерной пропаганде идеологически выдержан­ного монументального искусства —образы Ленина и образы героев: бойцов, колхозников, сталеваров и космонавтов в позе повышенного патриотизма —скульптура, мозаика, барель­еф. На это уходила первая половина журнала.

Журнал имел строение весов, на них взвешивалось: "Богу — богово, кесарю — кесарево". Место кесаря, естествен­но, отводилось государству в лице его идеологических уч­реждений, кесарь получал дань, и весьма обильную, порой и львиную. "Кесарю", как и во всех случаях журнальной прак­тики тех времен (отнюдь не исключая журналов наиболее либеральных и наиболее оппозиционных), отдавалась луч­шая часть журнального пространства, иначе и быть не могло.

Всякий номер открывала обязательная передо­вая, заверяющая читателя в том, что журнал идет правиль­ным курсом, намеченным партией КПСС. Особо отлича­лись, конечно, номера юбилейные, тут полагалось уже минимум две передовицы. Далее следовало восхваление монументальной пропаганды, ее объекты имели ценность идеологическую, но, как правило, были совершенно ли­шены ценности художественной. Все это сопровождалось текстами, заверяющими читателей в том, что журнал спо­собен оценить патриотический пафос данных произведе­ний, когда они вдохновляются государственной идеей.

По природе своей журнал был иллюстрирован­ным, и на крупноформатные иллюстрации этих объектов тоже уходило немало места.

Кроме того, не только в парадной, передней части журнала, но и по всему его полю были разбросаны крупно­форматные фотографии новых жилых районов советских городов — зрелище безрадостное, несмотря на робкие уси­лия прикладников внести сюда кое-какое украшательство, хотя бы в общественные интерьеры. Не говоря уже о том,

что партийно-патриотическая тематика вкрапливалась и в иную половину журнала — хотя бы в материалы о художни­ках, работающих над эмблемами, значками и вымпелами.

Что ж оставалось на все прочее, даже и на то, что обозначено в подзаголовке? Места оставалось всего ниче­го. Однако именно на этой ущербной территории со време­нем пробились материалы культурологические и нашли место публикации о.Павла Флоренского и О.М.Фрейден-берг в ту пору, когда имена эти еще практически не упоми­нались в советской печати.

А места действительно не было. Журнал был из породы тонких: объем колебался, но в среднем был всего 50 страниц, не считая обложки.

(Правда, формат был необычен: 70 х 90. И хотя он, формат, тоже колебался, но все равно журнал был хоть тонок, но крупен — на обычную журнальную полку не по­ставить, пожалуй, это обстоятельство в доме читателя зас­тавляло искать ему особое место, во всяком случае, он не допускал оказаться в шкафу и на стеллаже в ряду с прочей периодикой — полагаю, это обстоятельство тоже способ­ствовало на бытовом уровне тому, чтобы он воспринимал­ся особо, несмотря на то, что "богово" — в нашем случае предназначенное читателям-интеллигентам, находилось на страницах журнала в сжатом и ущербном виде.)

Но каков бы ни был формат — материалы, соста­вившие славу журнала, могли с великим трудом уместить­ся среди прочего на отведенной им территории, в среднем на 25 журнальных страницах, на которых также имело место обильное иллюстрирование!

Однако именно на этих страницах почти что чудом помещалось то, что интеллигенция мыслящая, творческая и стремящаяся к духовной самостоятельности воспринимала как свое, необходимое и ценное. Эта, можно сказать, духов­ная пища и обеспечила журналу успех и заинтересованность в кругах, отнюдь не только ограниченных художниками-при­кладниками и практиками легкой промышленности.

Журнал "Декоративное искусство СССР' —типич­ное дитя Перестройки. Он появился в 1957-м году, редакто­ром был назначен М.Ф.Ладур. В прошлом театральный ху­дожник, начинавший первый сценографический опыт при режиссере Терентьеве, он стал впоследствии оформителем массовых советских праздников, демонстраций, олимпиад и физкультурных парадов. Его профессиональный опыт был ориентирован на крупногабаритные масштабы пло­щадей большого города. Но притом его натура также опре­делялась и некоей зажатостью, вполне объяснимой — он прожил много лет в качестве советского официально ан­гажированного художника, долгие годы пребывавшего, можно сказать, в эпицентре государственной идеологии, в опасном соседстве с пристальным глазом самого Сталина, смотревшего на дело рук оформителя с трибуны мавзолея.

В каком-то смысле журнал, созданный им, надол­го сохранял черты личности своего создателя, во всяком слу­чае, его габариты были ориентированы на просторность, но тексты по объемам были зажаты, а "недозволенные речи", в Оттепель поспешившие на страницы журнала, пресека­лись. Так что решительно никакой оппозиционности су­ществующему порядку вещей поначалу быть не могло.

Однако, как ни странно, именно М.Ф.Ладур, ско­рее склонный к архаизму, чем к новациям, создал преце­дент самого оригинального издания. Хотя бы потому, что пренебрег размежеванием видов искусства, создал единое поле, ставшее затем полем культуры.

Будь он теоретиком-искусствоведом, он обдумал бы профиль журнала, его концепцию, наметил бы основ­ное направление. Но первый редактор "ДИ" этим занимать­ся не стал. Образ журнала, представлявшийся ему, в двад­цатые годы мог бы называться "Вещь", а в более ранние времена — "Всякая всячина". Но всякая всячина исключи­тельно декоративно-прикладная. Потому там и собрались под одной крышей разнообразные начала — от новейшего дизайна до допотопного гончарства. А между ними умести­лось столь многое, что со временем на страницах журнала образовалась такая теснота и такая плотность, что это не­удобство само по себе излучало энергию столкновений, и это в конечном счете шло журналу на пользу.

И хотя на первых порах журнал добросовестно отвечал своему назначению, обслуживая интересы прак­тика-прикладника, узкоцеховым журналом он не стал с самого начала, в первую очередь за счет разнообразия.

Макет решал Юрий Соболев, художник, причаст­ный к новым направлениям в полиграфии и ближе других стоявший к европейскому искусству. Он создал жесткую сетку, определив четкую структуру и придав тем самым журнальному макету деловитую энергичность. В то же вре­мя в оформлении присутствовал некий вольный артистизм. 

Дизайн был непривычен, сразу заявлял о том, что перед читателем принципиально новый журнал, резко отличный от иных журналов по искусству, оформленных по старин­ке, невыразительно.

И все же —что именно определило его в качестве избранника Оттепели?

Новизна — это первое. Новый образ журнала.

Второе — широта интересов. Одним из важных положений культуры 1960 — 1970-х было: расширение и уточнение информации обо всем, поскольку всякие сведе­ния и знания, имевшиеся до Оттепели, подверглись сомне­нию, как заведомо ложные и по определению ошибочные, во всяком случае, они могли считаться устаревшими и не годящимися для обновленной действительности.

Наконец, третье: очертания новой вещи. Пафос Перестройки — отрицание прежнего, а потому само собою отрицалась вещь недавнего прошлого, "сталинского" и им­перского. Необходимо было, в пределах обновленной дей­ствительности, определить и вещь периода Оттепели, соот­ветствующую новому человеку — он должен был получить знаки этих обновлений в окружающей его действительнос­ти. Близлежащий мир, его экологическая ниша должны были подавать сигналы обновлений и принимать их.

Реестр новых вещей был невелик, и даже не толь­ко потому, что найдено было пока что немногое — в той почти спартанской скудости проступали приметы, свой­ственные в отношении вещей революционным эпохам.

Все это имело место на страницах "ДИ" и вербова­ло большой круг подписчиков.

Сегодня охарактеризовать весь круг затрудня­юсь — для этого понадобились бы специальные социологи­ческие исследования. Выделяю, как уже можно увидеть, лишь группу читателей особых и по существу непредвиден­ных в той же мере, как не предвидены были тексты, соста­вившие славу журналу. Но эта читательская аудитория об­ладала повышенной чуткостью к любым проявлениям социального начала, к обличениям недавнего мрачного про­шлого и быстро обрела привычку читать между строк даже в тех случаях, когда между строк ничего не содержалось.

Контекст, в котором прочитывалось любое явление, мог коснуться даже народной игрушки, казалось бы, предме­та аполитичного и абсолютно невинного. Но как восприни­малось упоминание о ней "тогда"? Всякое упоминание слова "народ", "народный" было полемично по отношению к расхо­жей демагогии сталинских времен. Оттепель же представила народ в страдательном залоге, народ, истребляемый кремлев­ским "мужикоборцем" (по слову О.Мандельштама), оказывал­ся в центре внимания и прогрессивной публицистики, и про­зы, произносящей новое слово о раскулачивании, ссылках, о сельском голоде и искоренении народных промыслов.

Конечно же, особо ценилось как раз то, что пробива­лось вопреки административно-командной системе. Отчасти, очевидно, кое-какие вольности потому иногда и сходили ре­дакции с рук, что в контексте практики прикладного и деко­ративного искусства тексты философов и мыслителей были некоторым образом закамуфлированы чайником и гобеленом.

Но встреча духовного начала с "вещью", происхо­дившая на почве "ДИ", не лимитировалась лишь соци­альным контекстом или социальным подтекстом.

На страницах "ДИ" в 1970-е годы стали появляться забытые публикации культурологов с широким кругозором о происхождении вещи, ее связи с природой и человеком, склон­ности любого горшка, созданного древним гончаром, быть макетом мирозданья. Открывались бездонные колодцы, в них скрывались архетипы явлений, овеянные мифологемами. Эти тексты представляли особую ценность, вещи могли обретать духовную характеристику. Вещь представала в ином свете и призывала относиться к себе без обычного пренебрежения со стороны поборников духовности не признававших обыватель­ского "вещизма". Можно сказать, что культурологический ас­пект ввел вещь в ряд ценностей отнюдь не бытового порядка. Не всякую, конечно! Я не хочу сказать, что "ДИ" решил какие-либо главные вопросы бытия. Но он немало потрудился над тем, чтобы картина мира стала не только шире, но и обрела глубину, если так можно сказать о картине.

Все это вместе взятое обеспечило "ДИ" некий само­стоятельный миф, он существовал, развивался и пережил журнал. И хотя бурные события, происходившие в отечествен­ной культуре за последние двадцать лет, отодвинули про­блему этого конкретного журнала с поля актуальных жур­нальных дел, все равно высокий миф о "ДИ" сохранился.

Но что характерно: мало кто помнит о том обстоя­тельстве, что львиная доля всех материалов журнала отво­дилась "кесарю".

Запомнилось лишь то, что интеллигенция от От­тепели до Перестройки воспринимала как "свой" текст.