Книга АНГЕЛОВ

Книга ангелов с текстом,

Диктованным однажды

Неизвестно кем

И записанным

Ириной Уваровой

С ею же выполненными

Зарисовками ангелов

 

Издательство «МЫ»

Москва 1996

 

Редактор издания

Виктор Новацкий

 

© И.П.Уварова 1996

 

Благослови, Господи, скорбный труд мой

и сделой, если можно, так,

чтобы в моем творении явилось счастливая дрожь.

Но более всего памятен мне холод. Он так глубоко проник в сердцевину моих костей, что до сих пор не могу я, грешный, согреться. Это же сколько лет мелкий трепет играет на моих флейтах, не всегда, конечно, но все же довольно часто и особенно к вечеру. Да я вообще за то, чтобы флейты были именно такие, кость и только кость, ибо се человек, и пусть деревья сами извлекают звуки из своей деревянной, хоть и прекрасной души.

Ныне ко дню Рождества заказали мне для костела большие фигуры. Архангела Гавриила, Девы Марии с Младенцем, Иосифа. Еще заказали большую куклу Смерти. Подобные ей я мастерю о каждом Рождестве для вертепных театриков, но в молом размере, с ладонь, не более. Эта же в мой рост, но цену за роботу над нею назначили пустую, потому что нечисть, как передал мне поручение патер через викария, с которым выпало мне торговаться, так что мне самому стал досаден тот спор. Что ж, если так, то и сделаю я череп и кисть руки, держащей косу, сделаю из липы, есть у меня в одном месте, в закутке за пивным подвальчиком, пара липового бруса, хорошо укрытого. Да, так вот, и не буду я делать фигуру, хватит с вас, святые отцы, и одной вешалки, на ней же плащ. Вот так. Как бы фигура, задрапированная плащом, а фигуры не будет. Не мне осквернять заказ ко дню Рождества корыстным помыслом, а только за такие гроши, и так далее.

Когда же настал час труда, то бессмысленным оказалось резать голову куклы, этот череп, кстати, от липы я отказался, взял грушу, впрочем, не отвлекаюсь более, лишая ее корпуса, тогда плюнув на деньги, а заодно и на бедность мою, прости меня, Господи, сделал я весь скелет, позвоночник, ребра и стопы, искусно вырезав члены и соединив их между собою бронзовыми пружинками, которые уступил мне по сходной и возможной для меня цене оружей­ник, у него еще мастерская у Горбатого моста и три дочери благочестивого поведения, а если люди иной раз и скажут, так грешно и слушать. Да, я о костях, так ведь? Вырезая из древесины косточки, что подобны тем, какие скрыты в наших конечностях, не удержавшись, одну из них, левое предплечье, тайно сделал я флейтою. И попробовав играть на ней, понял я, что флейта нашего тела звучит иначе.

Тут как раз и случился у меня приступ озноба, и пришлось навалить на себя все, что было, так что на мне выросло гора одеял, гобеленов каких ни на есть и плащей, трех моих, а третий совсем прохудился, и двух, что остались после масляной недели, когда господа актеры, приехавшие в своей повозке и давши пять представлений, к вечеру учинили дебош в подвальчике рыжей Анжелики и, предупреждая приход ночного дозора, смылись, позабыв два плаща, ими же и заказанных за целых два месяца через того купца, что привозит к нам среди всего прочего имбирь. Сторож - добрая душа, поутру и притащил те плащи мне, потому что были /они/ расписаны мною, кем еще, зеленый золотыми, а черный серебряными звездами. Хромая Ева, что живет у Ратушной площади в доме, где аптека, только не у аптекаря, конечно же, о в пристройке во дворе, подбила зеленый плащ малиновым, о под черный подвела лиловую тафту. Так обо они у меня и остались до возвращения актеров, только /от них/ не стало мне теплее, прости, Господи, грешную душу мою, замерзшую в грудной клетке, как певчая птица, забытая на раскрытом окне морозной ночью. И я услышал музыку нежную и дивную, прельстив­шую слух мой, Ave, Mariа! И увидел ангела, сидящего на краешке моего ложа. Был он невелик, ростом с семилетнего мальчика, с волосами, расчесанными на прямой пробор, в сафьяновых сапожках с низкой шнуровкой и золо­тое кисточкой в конце шнурка, что видна была из-под края полотняной одежды. Ангел играл на флейте чудесной и закрыв глаза узнал я в наступив­шем мраке голос собственной косточки. И заплакал, так жаль стало самого себя. А как уснул, того не помню и когда ангел ушел, не помню тоже.

Поутру встал я рано, было еще темно, рано я встаю и всегда буду так, кем бы мне ни пришлось стать потом.

Свечу зажег, вот чего в моем утлом жилище всегда в избытке, так это огарков, что собирает для меня после службы послушник, не допуская, чтобы тру­дился я в темноте. А так, что за жилье?

Каменная рубашка, подвешенная для просушки под крышей. Два рукава раскинуты под углом, один рукав коридорчик, уставленный сундучками ток, что проходишь по нему немного боком, чтобы, не дай Бог, не задеть, не рассыпать, ибо там лоскутки,

кусочки тканей, кожи, мишура в обрезках и есть даже аршин золотого кардинальского шитья по пурпурному бархату, о том, как оно у меня оказа­лось, сейчас говорить не место. В конце же рукава как раз будет высокое окошко, узкое, как бойница, и бычий пузырь натянут на свинцовый переплет, заменить бы надобно давно, вот что.

Под окном же, уходящем в свод как раз и ложе мое. Каменно оно и узко, хоть я и сделал настил из дубовой доски и шкурою накрыл волчьей, вовсе лысой уже, но толстой, а сверху ковриком старым, да все ровно зимою тепла нет. Но, может быть, это со мною только так, потому что замерз я тогда, замерз.

На стене же Распятие, что резал я для костела ко дню св. Михаила в подарок, а не по заказу, да пожалел, грешный, с ним расстаться и себе оставил.

Да, ток другой каменный рукав тоже коридорчик, и того уже, тут по стенам корзины стоят с кое-какими припасами, морковь там, только прорастает, окаянная, вся в бороде кореньев, даром что сама корень, и лук висит, мешочки разные, что нашила мне Ева, мука там, крупа. Да крупа-то причем?!

Господи прости, болтать стал много. Зато краски слушаются все более и рука еще твердая, тут, в конце, значит, низкая дверца, вход ко мне. А там сразу же ступеньки вниз, да такие крутые, как ни разу не сверзился, и в толк не возьму. Ну, а там, где у моей каменной рубашки середина меж рукавами, там вроде крошечного покоя и стол хороший, старый, буковый и с фигурами аллегорий, стоящих возле столовых ног, Добродетель и Со­весть, и еще две, да я их в лицо не знаю. Из Флоренции стол тот, из самой Флоренции. А мне достался чудом, иначе и не скажешь. Тут и полки я сделал для горшочков с красками, и табурет хоть грубый, а крепкий, и работаю я здесь, не имея иной мастерской на стороне. Окошко тут тоже есть, но и также только небо видно да шпиль и ничего более. Здесь же у меня прямо в стене пещерка такая для очага, рядом каменный выступ, закрытый сверху деревянной крышкой. Дыра там, под крышкою, вниз и на всю высоту дома, дом ведь не маленький, а под ним колодец. Ведерко тут, едва живое, все в заплатках, так что лудильщик-цыган поклялся, что не примет его более в починку, прости Господи, проклятое племя, а только и у святых лопнет терпение иметь с цыганами дело.

И веревка тут же на крюке, мотками, мотками, такой длины, что и подумать жутко, и куда это мое ведерко падает, прямо как в преисподнюю, не к ночи будь сказано.

Люблю я, когда закипает вода в медном котелке, малого поленца на то хватает. Если в большой глиняной бутыли, оплетенной ивою, а она стоит тут же, если есть в ней еще вино, то люблю плеснуть его в кипяток, но уже в зеленую толстую в стенках кружку. У стола моего сбоку выдвигается потайная дощечка с мраморной плиткою в середине, стол мой ведь с секретами. Тут и ставлю свою кружку и миску с лепешкой, когда есть лепешка. Люблю ноги сунуть в домашние сапоги, сшиты они из цельных козловых шкурок.

Еще люблю ангелов изображать, иной раз и вижу их тут же и пишу прямо с них. Потом кое-кто из монахов порицал моих ангелов, не такие, мол, твои ангелы, настоящие выглядят иначе, в настоящих красоты много, твои же куцые.

Помилуйте, отчего же сразу: куцые, да такие, как есть, каких и вижу, лоб широк, а рот маленький и куда смотрят, понять нельзя, а только смотрят, да

строго так и печально.

А уж, какие настоящие бывают, о том, святые отцы, не вам судить, хоть грешу, а не скажу иначе, так вот.

Смолоду под Рождество и сам я рядился ангелом и других рядил.

Рубаха длинная поверх теплой одежды, мороз рождественский ведь! Прямо по рубахе наводил цвет, ко швам, к подолу краску положу, бывало, плотнее, больше голубую, но и зеленое тоже и кармин в слабом разведении.

Крылья деревянные на кожаных лямках покрывать любил серебром, а лучше если белою краскою, ток прозрачно, будто облако пишешь. Но и сусальное золото тоже шло. Еще другие были лямки, тоже ременные, но них, на груди, крепился ящичек под крышею и с колонками, передней стенки нет и видно, как там сидит, склонившись, Дева, а перед нею младенец Христос лежит в деревянном корытце. Иосиф рядом тоже смотрит, но Младенца. Ослик, вол, все, как есть. Ничего нет лучше, чем снаряжать такой домик.

Режешь бороду Иосифу в неглубоком рельефе, и ручки, четыре, очень тоненькие. Хоть и строжились надо мной и не раз пеняли, что не по чину мне к лицу Мадонны прикасаться, да удержаться как? Невоз­можно удержаться.

Потом одеваешь их в парчу, а в шелка еще лучше, красное с синим.

На полу я мох выстилаю, запасая с лета, и храню в кадушке, так что к середине зимы он цветом подобен сену. Еще свечку там прилаживаю, а подсвечник с наперсток.

Ступай по дорогам, ангел Господен, хоть и ряженый, славь младенца Христа и показывай добрым людям, как оно было.

Еще я в других ящичках ставил пастухов, звезду увидавших, в руки молодому пастушку давал узелок, в нем сыр и хлеб увязывал настоящий, имел тот пастушок такое устройство, что мог наклонившись положить узелок свой возле Младенца. И я особен­но старался, чтоб, Боже упаси, не уронил он свой подарок, но положил бы плавно так и хорошо. И трех волхвов делал я с богатыми дарами, и на лицо и ручки негритянского царя шло у меня настоящее черное дерево, много ли надо? куклы ведь малень­кие совсем.

Дары же выпрашивал у золотых дел мастера, сундучок серебряный весь кружевной, дароносицу, чашу. За это расписал ему в спальне потолок меж черных балок по белому полю цветами и птицами, царствие небесное, душевный был человек, а вот надо же, удар хватил к Великому посту. Потом еще звезды. Несли их мои ангелы и чудесные были у меня звезды, глубокие такие, там Адама и Еву ставил, древо и яблоки, золотые и змия даже.

Распятие ставил внутри звезды тоже, там же две Марии по правую руку и по левую от креста. Тут, в звездах, материи уже при фигурах не было, а только роспись шла. И свечки там тоже были. Пузырем иногда затягивал лик звезды, как туманом. Ну, театрики для кукольного представления мне заказывали, конечно, это уж как положено, у меня весь заработок под Рождество и на Пасху. На это деньги выдавали, сколько на театрик, на ткань в обтяжку, на занавес, на два, к верхнему этажу и к нижнему, хоть и невелик театр для кукол, а все расход. И много еще чего, только считай, ничего не пропусти, тоже занятие, дай Бог. Только все по правилам и своего нельзя никак. Мне говорят, не жалко ли на один праздник только и трудиться, вон каменщик костел вывел и вечно стоит, твои же изделия тут и кончаются.

Нет, не жалко. Чего же, Рождество опять будет, опять у меня на лопатках будто крылья вырастают деревянные и лечу, как во сне, ночь черно и звезду вижу.

Ночь-то какая была тогда? Ненастная ночь была и холодная, хоть и в южных краях, а ужас какой стоял холод. Шли ведь не ток, как в моих ящиках идут куклы гордо и парадно, шли укутавшись чем попало и согнувшись и на руки озябшие дышали. Пастухи. Волхвы, конечно. Но и еще люди шли, точно знаю, потому что и я тогда шел, а ни пастухом, ни волхвом тем более никогда не был. Тогда и промерз навеки.

Были люди, были, одного запомнил с лицом верблю­да, но красив и все шептал и шел со мною рядом Ангела тогда же я настоящего увидел в первый и в последний раз и когда придет мой близкий час, не он же придет за мной, кто я, чтобы он за мной приходил. Не зною, как сказать, но другой он был, совсем другой и не дано мне его изобразить. Был он как столп света.

Сквозь этот пресветлыи столп увидел я пастуха. Подходил он к порогу приюта, где укрылось Святое семейство, да споткнулся и выронил свой узелок, свой подарок Младенцу. Беда, да и только.